На другой день, 13 декабря, проведя все утро в делах службы, он вернулся домой и начал
записывать разговор, который имел накануне с Николаем Павловичем. Присоединив к этому, так сказать, протоколу, копию своего письма к великому князю, он вложил оба эти документа в пакет, запечатал его и отправился к графу Коновницыну.
Неточные совпадения
Смотритель говорил, не подозревая, что я предательски, тут же, при нем,
записал его
разговор.
Чрез полчаса он передал этот
разговор Хагивари: я слышал названия: «Амой, Нинпо, Гонконг». Тот
записал.
Все это самое и весь
разговор наш предыдущий с вами-с, накануне того дня вечером у ворот-с, как я вам тогда мой страх сообщил и про погреб-с, — все это я в подробности открыл господину доктору Герценштубе и следователю Николаю Парфеновичу, и все они в протокол записали-с.
Кроме того, особенно
записали, со слов Андрея, о
разговоре его с Митей дорогой насчет того, «куда, дескать, я, Дмитрий Федорович, попаду: на небо аль в ад, и простят ли мне на том свете аль нет?» «Психолог» Ипполит Кириллович выслушал все это с тонкою улыбкой и кончил тем, что и это показание о том, куда Дмитрий Федорович попадет, порекомендовал «приобщить к делу».
Наши долгие
разговоры, наши споры навели меня на мысль
записывать их.
В. Буссе
записал свой
разговор со стариками айно, которые помнили время независимости своей и говорили: «Сахалин — земля аинов, японской земли на Сахалине нет».
Выслушав это, князь обрубил разом. Он встал и поклонился с таким видом, что Тебенькову тоже ничего другого не оставалось как, в свою очередь, встать, почтительно расшаркаться и выйти из кабинета. Но оба вынесли из этого случая надлежащее для себя поучение. Князь написал на бумажке:"Франклин — иметь в виду, как одного из главных зачинщиков и возмутителей"; Тебеньков же, воротясь домой, тоже
записал:"Франклин — иметь в виду, дабы на будущее время избегать
разговоров об нем".
— Гм! Это, может быть, и неправда. По крайней мере вы бы
записывали и запоминали такие слова, знаете, в случае
разговора… Ах, Степан Трофимович, я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!
— Ты видишь, что я первый твой ответ (об имени и т. д.)
записал: стало быть, это не
разговор, а следствие.
У меня, кроме всех этих общих забот, была еще одна, своя. Я сидел у себя за столом над маленькой тетрадочкой в синей обертке, думал, покусывал карандаш, смотрел на ледяные пальмы оконных стекол и медленно писал.
Записывал темы для
разговоров с дамами во время кадрили.
Мне пришлось недавно исчислить кривизну уличной мембраны нового типа (теперь эти мембраны, изящно задекорированные, на всех проспектах
записывают для Бюро Хранителей уличные
разговоры). И помню: вогнутая, розовая трепещущая перепонка — странное существо, состоящее только из одного органа — уха. Я был сейчас такой мембраной.
Еще больше, — нас попросят провести дальше наши мнения и дойти до крайних их результатов, то есть, что драматический автор, не имея права ничего отбрасывать и ничего подгонять нарочно для своей цели, оказывается в необходимости просто
записывать все ненужные
разговоры всех встречных лиц, так что действие, продолжавшееся неделю, потребует и в драме ту же самую неделю для своего представления на театре, а для иного происшествия потребуется присутствие всех тысяч людей, прогуливающихся по Невскому проспекту или по Английской набережной.
— Пожалуйте, свечи тушить приказано, — сказал заспанный лакей, слушавший последний
разговор и соображавший, почему это господа всегда говорят всё одно и то же. — Счет за кем
записать прикажете? За вами-с? — прибавил он, обращаясь к высокому, вперед зная, к кому обратиться.
— Поди сейчас
запиши мне для памяти тот
разговор, который мы слышали от попов и дворян. Понимаешь, насчет того, что и время пришло, и что Александр Первый не мог, и что в остзейском крае и сейчас не удается… Одним словом все, все…
Разговоры их никто бы не
записал, да они всем бы и наскучили.
Запишу поскорее мой
разговор с ним, т. е. с Домбровичем. Эта тетрадь превращается в целый ряд
разговоров с Василием Павлычем.
Среди молодёжи суетился Яков Зарубин. Всегда озабоченный, он ко всем подбегал с вопросами, слушая
разговоры о революционерах, сердито хмурил брови и что-то
записывал в маленькую книжку. Старался услужить всем крупным сыщикам и явно не нравился никому, а на его книжку смотрели подозрительно.
Глумов (возвращается и садится к столу).
Записать! (Вынимает дневник.) Человеку Мамаева три рубля, Манефе пятнадцать рублей. Да уж кстати весь
разговор с дядей. (Пишет.)
Это так и вышло, и я на то нимало не жалуюсь, потому что
разговор, который повели тихо вполголоса мои новые соседи, показался мне настолько интересным, что я его тогда же, по приезде домой,
записал, а теперь решаюсь даже представить вниманию читателей.